Нагиев – пенсии, стих в Кремле (English subs)

чистилище, осторожно_модерн, юрий_дудь, дудь, телевидение, кино, непрощенный, шоу_голос

Похожие видео

Текстовая версия

25.000000 — Тихо, да! — Ради чего? — Пожалуйста, я вас очень прошу. — Как вы относитесь к пенсионной реформе? — Идите в жопу… …Юрий Александрович.

— Кто ты такой, кусок говна? — (Звук перезарядки) «На, сам».

(Музыкальная заставка) — Дмитрий, вы выспались? — Нет, ха-ха. — Почему? — Вы сегодня очень худой, Юрий Александрович. Что случилось, скажите, пожалуйста, а? — Блин, ладно.

Я рассказал это перед съемкой, но я хотел начинать с этого вопрос. Смотрите, Дмитрий. Я ни разу не претендую на ваш график… — То есть мы будем действовать по строго намеченному вами плану? Не дай бог его поменять, да? — У меня несколько планов.

Примерно четырнадцать на это интервью. — Ну и давай, с богом! — Смотрите. Я не претендую ваш график ни в коем случае, но в последнее время он тоже стал дико забитым.

И вот тут я узнал неожиданную вещь — что с графиками иногда происходит. Я в воскресенье пережил, возможно, самое жестокое отравление в своей жизни (неалкогольное).

И трое суток я вообще ничего не мог сделать. — И весь график полетел тазом! — Да, да. — И у меня возник вопрос, когда я ехал сюда.

А что вы в таких случаях делаете? Потому что у вас не как у меня — работа, заточенная на несколько человек. — У вас просто на сотни человек она заточена. — Да.

Катастрофа. Катастрофа. У меня недавно… …камень пошел Я никогда с этим не сталкивался.

Вот в почках пошел камень. Я вначале не понимал — думал, что просто писать хочу сильно, но не могу.

Оказывается, это камень.

Вокруг — съемочная площадка.

Ну, человек, наверное, сто. Я не могу остановить съемку.

Ну, просто не могу, потому что это объект, выкупленный за большие деньги на сегодняшний день и на завтра. Вот два дня в этом объекте.

Большие артисты… Я не могу. И я вот в этом состоянии… Я вам не буду говорить, что это, я вам потом покажу Вот эти задорные кадры смеющегося Димы Нагиева… с камнем. Я вползал в вагон и рыдал.

Я звоню в Петербург. Доктору, которого я знать не знаю.

Я его видел один раз, вот… какие-то анализы, может, сдавал — у меня его телефон остался. Я звоню ему (это в Москве все было), я звоню ему и говорю: «Пожалуйста, найдите мне хоть кого-то в Москве». Он говорит: «Ну кого же я вам найду в Москве?» Я начинаю плакать просто, ну, я говорю: «У меня выхода нет».

Часа два дня. Вот, он говорит: «Ну хорошо, дайте мне время».

Перезванивает через полчаса и говорит: «Дим, у меня в Москве, ну, как бы никого нет. Но у нас есть гуру — человек, который это все придумал.

Вот все это почечное лечение. Мне дали его телефон. Я его не знаю, это вот Бог такой, всемирно известный.

А попробуйте ему набрать». И вот я набираю его.

Он снимает: «Алло». Я начинаю рыдать туда, в трубку. — Вы буквально плачете? — Просто (всхлипывая): «Пожалуйста, я вас очень прошу, пожалуйста».

Он говорит: «Тихо, тихо, Димочка. Я готов. Вы, я вижу, сильно готовы.

Нам осталось найти дураков, которые нас ночью пустят сюда.

Ну, куда-нибудь в больницу». Дайте мне время. И вот он через час перезванивает.

Говорит: «Не ешьте, не пейте, приезжайте в больницу».

Там интересно было дальше как все это мне вынимали.

Но сам факт… Да, это отвратительная история.

Наутро, когда я ему говорю: «Доктор, я здесь накидал вопросы». Лежу в больнице, часов в семь утра, говорю: «Накидал вопросы». Начинаю задавать ему: «Что с питанием?» Он мне отвечает.

Я говорю, там: «Что с питьем?» Он отвечает. Я говорю: «Что с сексом?» Он говорит: «А что с сексом?» Я говорю: «Ну… Когда можно начинать?» Он говорит: «Ну, подождите хотя бы пока я выйду».

Удивительное чувство юмора у людей. Но сам факт, что я вот в этих кровавых трусах приехал на съемку снова, второй день. Есть вещи, которые нельзя отменить, и я здесь достаточно дисциплинированный артист.

Нагиев

Если можно работать встать, я это пытаюсь сделать.

— Это goals? — Я за это вам очень благодарен, что вы, что называется, с дрисней сегодня здесь. — Потому что следующего… — Именно с ней! Это попадание просто в самое яблочко. Следующего дня мы могли бы ждать долго нашей встречи.

— Это… Это чистая правда. В такие моменты любимая женщина меня спрашивает: «Блин, Юрец, ну вот ради чего? Ты ж даже поболеть не можешь». — Во-первых, меня очень радует, что у вас есть любимая женщина.

— Так. — Значит вопросы о педерастии у нас уже могут идти на каком-то одном языке хотя бы. — Точно на одном.

— Я просто… К бабке не ходить. — Так. — Если вы про любимую женщину не ради красного словца ляпнули.

— Как часто вас спрашивают либо близкие, либо вы сами: «Ради чего? Ради чего с камнем в почках?..» — Сын, в основном, старший, Кирилл, то есть, спрашивает меня: «Ради чего? Для чего ты просираешь свою жизнь, сидя в этом вагончике с утра до вечера?» Я ему говорю: «Сынок, у меня папа был из Средней Азии, а у тебя папа — Дмитрий Нагиев. У меня, в отличие от тебя, выбора не было».

Поэтому… Это сложный вопрос, «Ради чего?» — я не могу вам сейчас на это ответить.

Я не успеваю ходить по магазинам и, наверное, не очень люблю. Я не очень хожу в театры, я замкнутый человек, поэтому… Я могу много сейчас сказать о том, что я что-то хочу очень важное сказать людям, как это делают многие артисты. Но внутри себя я понимаю: «Кто я такой, что типа я имею право что-то сказать людям?» Я думаю, что это тщеславие по большому счету, всего лишь.

— Ну то есть это игла. — Я думаю, что да, думаю, что да.

Я ничего не умею другого. Но потом надо понимать, что я люблю это.

Люблю сниматься, люблю работать.

Мне… да. — А у вас не возникало ощущения, что?.. Когда вы (шумно вдыхает ртом) начинаете вдыхать, я уже знаю ваш недуг, начинаю волноваться.

Поэтому делайте вдох короче, пожалуйста.

Всю рекламу будут орать петухи.

(Петушиный крик за кадром) Не обращайте внимания. Внутренний туризм — отличный выбор для семейного уикенда.

Особенно осенью.

Есть три русских города, в которых я рекомендую побывать каждому из вас. Серпухов — один из красивейших городов Подмосковья.

Именно там снимали комедию «Все и сразу» Романа Каримова, одного из самых перспективных режиссеров нашей страны.

Ну и очень важно, что это родной город «нежного редактора» — Танечки.

Ярославль. Высококонцентрированный русский дух, отличный променад вдоль Волги, возможность сходить на классный хоккей, ну и увидеть, где снимали лучший фильм прошлого года — «Аритмию» Бориса Хлебникова.

Тула. Ну раз мы сегодня все время про кино, то в Туле снимали «Дурак» Юрия Быкова. Правда, делали это в темное время суток, а в темное время суток Тула выглядит как типичный городок N.

Но! Во-первых, там обновили Кремль, и там теперь действительно приятно гулять. А во-вторых, там есть действующий завод студийных микрофонов. У него есть территория, которая не используется.

И на этой самой территории разбили модное пространство с музеем, библиотекой и насыщенной программой лекций, мастер-классов и прочей красоты. (Юрий Дудь изображает звуки гуся) А что главное в таких поездках? Главное — это правильный транспорт. Я со своей семьей весь этот год езжу на Hyundai Santa Fe третьего поколения.

Это отличная тачка и для поездок по городу, и когда надо выбраться за его пределы. Ну а новая, прокаченная версия Santa Fe выглядит еще более соблазнительно для семейных трипов. Увеличенные внешние и внутренние размеры — больше места в салоне и в багажнике.

Плюс теперь есть супервместительная семиместная версия. Обновленный дизайн экстерьера и интерьера, эффектная светодиодная оптика спереди и сзади, решетка радиатора в фирменном стиле, внутри — улучшенные материалы отделки и новая приборная панель.

Интеллектуальный полный привод и новая восьмиступенчатая коробка передач для дизеля. Специальные хай-тек опции безопасности и комфорта: система безопасного выхода из авто и система распознавания присутствия задних пассажиров, а также проекционный экран на лобовом стекле, панорамная крыша с люком и аудиосистема премиум-класса. Мчим по ссылке в описании.

Все подробности — там. (Кукарекание) — У вас большая премьера сейчас: фильм «Непрощенный», по очень… — Спасибо, что вы вспомнили, да-да.

— Почему вы согласились? — Помимо денег? Хотя это тот редкий случай, когда бы о деньгах я вспомнил уже, наверное, в конце съемок, что в принципе за это могут еще и заплатить. Ведь наше общение с людьми строится… Скорее мои съемки строятся на моем личностном отношении на первом месте, с режиссером.

Я его уважаю или не уважаю как человека. Потом материал, потом деньги — вот наверное ровно в такой градации.

Поэтому мне очень симпатичен был Сарик Ан-Адреасян (никак не могу эту фамилию армянскую выучить) как человек — он очень умный, тонкий, интеллигентный человек. Вообще вся семья Адреасянов очень интеллигентна, поэтому когда он мне в ночи написал: «Дим…» Мы с ним не общаемся, мы не друзья никакие.

«Дима, вот есть сценарий, может быть, почитаешь?» А я уже лежал… отходил медленно. Пришел этот сценарий, я начал его читать. Вот на уровне произведения… это было… Прямо вот разрывающая какая-то история.

Интервью

Сама история разрывающая и отвратительная.

Вот здесь литература была хорошая. То ли Адресян писал с кем-то в соавторстве, вот, потому что просто слог хороший был. И драматургия… И меня прямо вот выворачивало… Вот все, что я прочитал — я ему сразу ответил.

— Дмитрий, а почему вы уважительно относились к Андреасяну как к режиссеру? Вы смотрели его предыдущие фильмы? — Нет, как к человеку, я сказал как к человеку. — Почему вас не смущала репутация предыдущих фильмов Андреасяна? (Нагиев усмехается). — Даже она меня смущала, учитывая то, что я снимался в трех из десяти его говняных фильмов… На все у меня есть объяснение.

Я снялся в первом его фильме.

Он мне позвонил совсем еще мальчишкой, как вы.

Вам тридцать один, да? — Да.

— Да. — Вот, он позвонил, сказал: «Пожалуйста, я вас очень прошу, помогите мне».

Я снялся с большим удовольствием. Тогда у него работали пьяные опера… Его обманули все, кто только мог, вот… Пьяные операторы… — У нас не пьют. — Ну, у вас интеллигентные.

В шортах… Не стыдно тебе, а? Вот с голыми ногами сидишь, а? Это был первый его фильм, я снялся. — А потом он мне предложил толстого играть, помните? Вот я обклеенного играл? — Угу. — Тогда этого никто не делал, это было еще даже до «Высоцкого».

Я пробил эту брешь и снимался в этом аду, который весил килограмм двадцать шесть.

У нас же индустрии нет. И то, что Траволта снимался в костюме с кондиционером — нам это неведомо.

— Где он в костюме с кондиционером играл? — Толстую тетку какую-то он играл, да. — Там натуральный кондей был? — Кондиционированный костюм. — Вау.

— Включая вот это все, понимаете? Поэтому… У нас этого нет, поэтому меня три часа обклеивали.

Я вышел на площадку, и вторая режиссерша сказала: «Ой как здорово!» Все посмеялись. Потом: «Сейчас мы тогда пообедаем.

А потом сцену без вас снимем. И потом вы войдете в кадр».

И очень хороший гример Алексей сказал: «Вы можете обедать, ну, как бы, онанизмом заниматься, но через три часа я это отклеиваю, и все». И за три часа сняли смену. — М-м.

— Да. И второй был тоже в этом же образе примерно.

Вот, два раза я сыграл толстого. Больше я не имел удовольствия у Сарика работать. — А на чем… Почему вы думали, что этот фильм будет не говняным? Помимо истории.

— Просто, видите, здесь история же в чем… — Мы встретились и разговаривали с ним. И я… — Мне… Потом он снял «Землетрясение», вы не забывайте. — Угу.

— Что это трещит? — Стул. — Смотрите как: понос у вас, а трещит у меня.

— Я тихо это делаю. — Я за это благодарен вам с самой первой минуты нашей встречи.

Он снял с Броуди кино — не ахти какое, но это Голливуд все равно. И Броуди… Я посмотрел куски — ну, это внятная достаточно история. И потом он снял «Землетрясение».

А «Землетрясение», будете смеяться, вот… Крепкая история получилась. И мне показалось, что как бы Сарик находится в векторе правильного режиссерского развития. Когда мы с ним поговорили, я понял, что он точно знает по сценам, как он это будет решать.

— Борода накладная, я правильно понимаю? — Да.

— Почему вы не могли ее отрастить? — Я никогда этого не пробовал.

И страшно было подвести группу — а вдруг она, сука, не растет? Вот это как бы предел, ну плюс-минус там что-то такое… — Вы согласны, что это было бы лучше? — Да, и еще важный момент.

Вы поскольку человек далекий от кино, я вам объясню — ее отрастить немудрено. Шесть смен бород в кадре за сутки идет. Человек… Берется объект, и он отрабатывается полностью за несколько дней.

— Сегодня, год спустя… — Да, да. Да.

Он сходит с ума, шесть лет спустя.

Да? Она в начале… Потом назад возвращается, и в конце первого дня я понял, что я, ну, не туда попал. Я не могу. Просто не могу.

На шестое отклеивание бороды вместе с кусочками кожи я понял, что я не могу.

Вдудь

У меня было желание подойти к Сарику и сказать: «Прости.

Ну, я… Я обосрался, извини. До свидания». Во второй день я уже немножко… Вот на двадцать шестой день, ну, я уже как-то с ней сроднился и уже даже думал не отклеивать, едучи домой.

Это тяжелая на самом деле история. Знаете, как говорят? «Расскажи эту тяжелую историю шахтерам, которые выходят…» Но тем не менее, это вот просто я рассказываю, что это достаточно такая, неприятная штука. — Вы встречались с Виталием Калоевым? — Нет, я не встречался по нескольким причинам.

— По каким? — Первая причина: я не хотел. Я не хотел вот принципиально. Я не просто не встречался, я даже не смотрел его записи и интервью.

Я посмотрел бегло, вот, причем вполоборота, чтобы взять какие-то национальные отличительные черты в речи, там, вот какие-то вещи взять.

Но меньше всего я хотел бы, чтоб это было, во-первых, автобиографичное кино.

Я все равно настаиваю, что это художественное произведение. Получилось оно или не получилось — это художественное произведение. И я… Как бы я ни старался показать Калоева, это была бы все равно пародия, хорошая или не хорошая.

Поэтому я не играл Виталия Калоева. Я играл собирательный образ. То, что я себе придумал.

Дальше уже можно проводить параллели — получилось или нет похожим. — Вы когда-нибудь были близки к тому, чтоб убить человека? — Наверное, я по молодости лет… Потом, не надо забывать, в какое время я рос. Рос не как человек, а рос в девяностые, в смысле как личность.

И там можно было убить в любую минуту, на каждом шагу. Когда я работал исключительно в бандитских, только у бандитов — все клубы были ночные под ними. И я прошел эту школу от начала до конца — там желание было убить.

Сегодня у меня этого желания нет. — Я про них и спрашивал. Был ли хоть какой-то момент, когда вы работали либо в клубе, либо где угодно еще… Даже занимаясь своим опасным бизнесом, из-за которого вы загремели в итоге в армию… Когда вы, ну, прям были близки, чтобы… — Нет, когда я загремел в армию, это были простые доходчивые времена, когда… Я мальчишка, 16-17 лет, шерстил просто с Сашей Пушкиным, разрезанным там, еще с кем-то… Это просто уркаганы были, там все понятно, кто есть кто.

А потом 90-е: там все сложно, там все грязно, отвратительно. И особой в воспоминаниях романтики тех лет у меня нет абсолютно. — Тогда коротко: при вас убивали? — Э-э-э… Нет, так чтобы стреляли, нет.

Из багажника вываливался труп. — Как это? — Просто, да, подъезжал человек.

«О, привет, Дим!» — «Привет-привет!». (Чпокает губами) Багажник — а там лежит человек, да.

Ну, я отворачивался — делал вид, что, ну, я этого точно не видел. Такие случаи были. Стреляли.

— А это ваши партнеры, друзья? — Да, да.

Невозможно было… Я никому никогда не лез, не навязывался в дружбу. Но у меня были с ними достаточно теплые уважительные отношения, потому что иначе невозможно: либо они тебя считают за своего, либо ты работаешь в другом месте. Я работал там, там, там — и, в общем, у меня теплые отношения были.

— Что с этими отношениями стало, когда вы стали суперзвездой? Вот до этих времен иногда долетает что-то из тех времен? «Дим, привет! Это я, из 94-го». — Хочется сразу для того, чтоб понравиться зрителю, сказать, что я никогда не стал суперзвездой. И на самом деле это правда — я себя никогда не ощущаю так.

Я очень, ну, скромный, замкнутый человек. — Мне не свойственна кичь и, думаю, что вы меня мало где видели на тусовках… — Это правда.

— Да, я этого… чураюсь. Это тест на возраст был, да. Угу.

(Дудь усмехается) Чураюсь, чтобы не оплошать — добью я тему.

— Свежим русским языком повеяло. — Да, да.

Уключина… Оглобля… Я забыл, с чего мы начали-то. — Возвращаются ли эти знакомства как-то сейчас? — Напоминают ли о себе? — Да, я не суперзвезда, то есть я себя такой не считаю.

И эти знакомства не просто возвращаются, они тянулись. Многие сейчас сидят.

Тоже… Я потом, может быть, вам скажу имена. Это действительно вот такая верхушка криминального мира — сидят. Я, опять, их не воспринимал… да? Я не участвовал ни в каких делах, разборках, я общался исключительно как с людьми, и как люди, ну, на меня они производили приятное впечатление.

Они очень умно говорят.

«Димуля… Меняется погода… Люди растут». Это такие фразы, которые, в общем, остаются. — А в свои интонации актерские вы… Проще: вам помогали эти знакомства, когда вы играли в «Физруке»? — Э-э-э, там другая история.

— У меня еще есть брат.

— М-м. — И физрук во многом срисован с Жени.

— Брат-бодибилдер? — Он давно уже не бодибилдер, правда, у него… — И финальное про этих знакомых: вы отправляете передачи на зону? — На зону? Нет, нет.

Нет.

Дмитрий_нагиев

— А что это за вопрос? Зачем мне отправлять… — Ну, просто, кто-то из… — А, передачи в смысле… — Передачи. — Не, не в смысле диски с записью голоса.

Не-не-не, отправляете, я не знаю, блок сигарет… — Да, я думал, что… — Мы сегодня сняли прекрасное шоу «Голос», отправлю-ка я на зону.

Пускай парни поют! (Смеется) (Музыкальная заставка) — Я спрашивал про рекламу мирамистина. — М-м. — Когда вам предлагали рекламировать вот это, средство для потенции, вы долго думали? — Какое это средство для потенции? — И средство для потенции, через запятую я это указал.

— А, да, было-было.

— Как вы реагировали на это? — Сколько-сколько? — К обычному гонорару это плюс нолик? — К обычному гонорару чего? — За рекламу, за рекламу. Мои вот эти все рекламные кампании мирамистина, средств для писюна — они ведь прошли в момент такого кризиса, да? Всегда живем в ощущении кризиса. — Ну это вот когда вдруг обвал, какой это год был? — Декабрь 14-го.

— Да, и паника началась у всех.

И когда: «А не хотите ли отрекламировать?» «А не хотите ли отре…» — «Хочу!» — А потом ты дослушиваешь, чего. — А-а.

— Скорее так. И тогда не стоял вопрос о заоблачных гонорарах.

— Приходилось ли вам когда-нибудь пользоваться этим? — Средствами для потенции? — Потенции, да. — Когда появилась виагра, конечно, пробовал.

Любопытство, интерес.

Кроме головных болей я себе и красных ушей я себе ничего не нажил с виагры. Но не за горами то время, когда… Если у вас есть в загашнике, я не откажусь. — А вы рассчитывали на то, чтоб просто попробовать? — Конечно, ну конечно, интересно, это очень интересно.

— Есть хоть какая-то реклама, в которой вы снимались, и вам неловко из-за этого? — Почти вся.

Почти вся. Конечно — это реклама. Поэтому ты ходишь, утираешь слезы и сам себя убеждаешь: (всхлипывая) «Просто, ну… А как? Я рос-то и учился совершенно для другого.

Но ничего-ничего, это деньги, поэтому…» Практически всегда. Я завидую вам, я посмотрел несколько ваших реклам.

— С той улыбкой и хохотом, с каким вы рекламируете… — Я кайфую от всей нашей рекламы! — Я завидую. — Но мы очень тщательно выбираем потому что. — Я сразу позвонил в МТС, говорю: «Напишите сценарий, где я буду хохотать в кадре».

Клянусь теперь буду (сквозь смех): «Обожаю! Ой, средство для письки! Обожаю!» (Музыкальная заставка) — Я правильно понимаю, что вы не сторонник фразы, гипотезы о том, что армия делает из мальчика мужчину? — Нет.

— Объясните, пожалуйста, почему. — Ведь мы базируемся на каких-то своих ощущениях и воспоминаниях.

Вот что касается моей армии, мне больше сравнить не с чем, это армия, которая была в те времена… Она, ну, калечит просто людей. Я не знаю, что изменилось сейчас. Может быть, сейчас там рай.

И я бы записался туда в первых рядах, но я оттрубил два года, от звонка до звонка. — Что именно калечило в той армии? — Питание. Вот питание.

Как можно людей таким говном кормить? Я съел за эти годы метров двадцать селедки соленой.

Вот ее варили, ее вымачивали — и жарили потом. Вот эта мороженая картошка — это просто убивает человеческий организм. Отношение — я этой травы выкрасил километры просто.

Несмотря на то, что я как-то боролся и имел какое-то отношение, даже в армии, к спорту — все равно это абсолютно гадско. Когда разговариваешь с ребятами… Из израильской армии, я недавно говорил. Они это вспоминают: это ежедневные учения, это тренировки… Это, это, это… ну, как… Ты не тратишь время.

Ты… ты приобретаешь там. Я не знаю сейчас, на какой стадии мы находимся. Я надеюсь, что наши ворота грозно закрыты.

И отношение к солдатам выровнялось. Надеюсь просто.

— У вас же еще национальный вопрос очень сильно стоял? — В армии? — Да. — Да, я попал… Нас двое попало — я и парень по фамилии Застенчивый. Ну он так и выглядел, как… Вот нас двое белых попало и… Ребята все были из братских республик.

Все.

— Из юга братских республик? — Из юга братских республик, да. И… В общем… Поначалу-то ничего, потом, когда прочитали «мастер спорта», только ленивый не захотел проверить, так ли это.

Какой бы ты мастер спорта ни был, против табуретки… мало приемов. — А, то есть проверяется не: «Давай один на один выйдем».

— Нет, что вы! Этого вообще нет. Этого нет. Я помню эти замечательные моменты.

Наверняка они в результате-то что-то и дали. Наверняка, когда ты стоишь на куче угля, в которую тебя загнали и говоришь: «Не будь ты сукой, давай один на один!» «Ха-ха!» И под общий хохот тебя молотят ногами дальше.

Наверняка это что-то дало. Так я себя пытаюсь успокаивать. Но скорее всего нет.

Голос

— Самый жесткий день вы помните в армии? — Каждый. Каждый! Да. Были моменты… Их было много под конец армии, когда я получил ключи от библиотеки.

Да, ну, уже полагалось. Получил ключи от библиотеки. И мне разрешалось ездить в полк выбирать уже произведения.

Вот там я начал читать, там и созрело в неокрепшем мозгу желание бросить ЛЭТИ (Ленинградский электротехнический институт), из которого я уходил в армию со спорткафедры, и поступить в Театральный институт. Там я читал, там я писал… Сука, ты так скрипишь, что меня отвлекаешь. — Даже мне было слышно, Андрюх.

Ш-ш-ш! (шепотом) Надо замереть! — Скрипи! Ты художник, ты художник.

— Ты так видишь жизнь. Скрипи сколько хочешь.

— Да-да? — Да. Читал, писал. И я приехал домой из армии уже с исписанными талмудами.

С выученными абсолютно какими-то вещами для поступления.

Я точно знал, что я буду поступать в театральный. Я забрал документы из ЛЭТИ и приперся уже в Театральный институт. — Я прочитал, что… Вы приводили в пример одного из парней, который служил, детдомовца… — Да.

— И который смог наладить отношения каким-то совершенно диким способом. — Да, да.

Когда нас построили и избили, он просто ночью встал, сломал табуретку, и забил, ну, не до смерти, конечно, главного деда. Нас отправили всех на… эту самую… на вахту, чистить картошку.

И они все толпой пришли разбираться.

Он взял просто ножом «фьюх!», вот так, полоснул и, тоже следующему, грудь — его больше никогда не трогали. Ну, вот это воспитание детдомовское — этой жесткости мне тогда не хватало. — Почему я обо всем этом спрашивал.

— И я вот сижу и не понимаю. — Фильм «Чистилище». — Да.

— Который вышел в 90-е. — Да.

— Который любому, кто его смотрел, памятен до сих пор. Вы сыграли там очень ярко и для многих незабываемо. Отец одного из людей, который который когда-то делал нашу программу, до сих пор вас не любит, вот просто не любит, ровно потому, что он прекрасно вас помнит в той роли.

— Он не может вас ассоциировать с кем-нибудь другим.

— Значит неплохо получилось у меня это, да.

— Так вот.

Я думал, что после такого армейского опыта, вы даже в кино ни за что форму не наденете. — Не-не-не.

Никакой параллели здесь нет.

Армия — это армия. Отклеился и отклеился.

— Причем здесь это, нет. — Как вам снималось в этом… — В «Чистилище»? — Да.

— Александр Глебыч, он в принципе больной человек на… на… Он заряженный, в хорошем смысле слова. Когда я его спрашивал: «Почему в шесть утра смену начинаем? Почему в шесть? Что это за смена — в шесть утра?» Он даже не понимал вопроса.

Он говорил: «Ну как, я в пять кормлю лошадей.

Если я в пять кормлю лошадей, значит в шесть смена начинается».

И это было абсолютно логично… …для него. Если надо, он брал камеру, говорил оператору: «Отойди. Что ты сидишь тут на коленке, отойди».

Брал камеру, вот так блевотину разгребал и ложился. И снимал снизу, вот. «Тут же наблевано!» — «Да какая разница! Зато красиво».

Он ненормальный, он заряженный человек. Я очень жалею, что он закончил снимать. Был хороший сценарий.

Он после этого что-то там нашмалял. И кризис начался.

Там кого-то из его спонсоров убили или посадили. И лавочка прикрылась. А так мне кажется, что он мог бы снимать хорошее кино.

— А вы помните свой монолог, когда вы с танкистом общаетесь? — Нет, нет. — Ну там, в общем… — Я помню другие моменты. Поскольку было очень холодно, мы снимались в колготках.

Шоу_голос

В женских. Очень холодно было, поэтому вот под всем камуфляжем были колготки.

И тут же я прыгнул в машину и ехал на корпоратив. И мой директор, тогда у меня был Андрей, такой крупный парень.

И вот мы едем, несемся, и он тоже в колготках, потому что он целый день тоже там. И он говорит: «Если мы сейчас попадем в аварию, и с нас… И нас в морге начнут переодевать… Мы оба с тобой в колготках и в боди каком-то утепляющем». Вот это я помню.

Что касается работы… Вы знаете, есть артисты, которые несут через всю жизнь свою любовь к своим ролям и могут в любое время дня и ночи процитировать их. Я к этим людям не отношусь. Мне кажется, что ничего нет интересней самой жизни, поэтому я стараюсь забывать то, что я делаю на площадке, не тащить это с собой.

— Тем не менее, вдруг вы вспомните свои ощущения от этого. — Да. — Я напомню сам… Там очень эмоциональный монолог.

Ну это монолог, потому что вам не отвечал танкист.

Когда вы предлагаете ему перейти на его сторону, и вы говорите, что «я здесь воюю за небо, за каждую травинку» и все остальное, «а за что ты воюешь?» Вы когда это читали и произосили, у вас какое вообще отношение к Чеченской войне после этого возникало? — Мы, я боюсь, с вами завязнем сейчас в этой беседе. Я вам просто попробую сказать, что на сегодняшний день… На сегодняшний день, наверное, во мне… Расцвело то, о чем я думал и мечтал всю жизнь: мне отвратительно все, что связано с агрессией, вот просто все.

Вот, видимо, примерно такое отношение было у меня и тогда. Я потом сделал спектакль, который назывался «Территория». Достаточно банальная история, которую я… мы сами написали, не я.

Сцепленные одной цепью, бегут из плена чеченец, командир полевой, и русский парень. Вот они бегут.

И от ненависти, от просто… просто, в прямом смысле слова, от желания перегрызть друг другу горло… Мы это все делали, мы тренировались долго.

И в те минуты, когда мы играли этот спектакль, зал стоя аплодировал… Молча стояли, бывало… То есть это на разрыв был спектакль. Вот от этой ненависти, звериной абсолютно — мы попытались ее передать — до конца, до любви, когда один другого тащит на себе, уже практически мертвого. Уже без цепи.

И мы его закрыли, потому что… Разные были ситуации. Вдруг в зале начинали драться люди.

Да.

— Разных национальностей? — Да. Да мы хорошо его играли, вот прямо хорошо играли. И на него был вал.

Но мы отыграли полтора года и свернули его. И по внутренним, тоже, ощущениям — тяжело.

Я не хочу больше сталкиваться с агрессией, с грязью, ну, просто не хочу. — Актерам, которые играли бандитов, например, в «Брате» сами братки потом подгоняли за хорошую игру, там, золотые часы, тачку или что-то еще.

— Ну, респект выражали. — А знаешь, все прошел я.

— У вас тоже такое было? — Конечно. — От кого и за какие роли? — Не за роли… Ну, в результате, наверное, за роли, но это вот за отношение.

«Димуля, че ты там носищь?» Ну, у меня дешевые часы. Я не носил вообще часы никогда.

Так, что было, собственно, что… …на курорте понравилось: «Ух ты! Смотри-ка, с сердечком!» Вот.

«Че ты там носишь?» Я говорю: «Да вот, сам…» На следующий день: «На. Носи нормальные». Я говорю (звук удивления).

Cartier Pasha. Тысяч, наверное, сорок долларов, пятьдесят.

Я говорю: «Что вы, что вы, Роман. Не надо». «Блядь, от чистого сердца, ты чего?» Я говорю: «Не-не, лучше пристрелите».

(звук перезарядки) «На, сам».

«Спасибо».

Берешь. — И носили? — Они лежат где-то, да, я не ношу часы.

Тем более дорогие. С машиной та же история, когда у меня угнали машину. Вот… «Димуля, приедь, да?» Это уже другой.

Я приезжаю. «Это суки, это не наши, Дим, это залетные какие-то». Вот.

«Мы найдем, найдем.

Засекай время». И не нашли. Вот.

Я говорю: «Не нашли». «Да.

Непрощенный

На деньжат. Купи нормальную машину».

Я говорю: «Не-не, не надо». «Правда, от чистого сердца».

Я говорю: «Нет, лучше застрелите». (Звук перезарядки) «На, сам». — Вот такие вот вещи.

— Слушайте, а это не как в… Вы должны же что-то взамен на это? — Это же как Марлон Брандо в «Крестном отце», что, «мы окажем тебе услугу»… — Да, да. — Но там, помните, да, что «ты мне ни разу не предложил свою дружбу». Я как бы предлагал дружбу, открытое отношение, я с удовольствием приезжал на какие-то праздники, даже вел их.

Я искренне достаточно этих людей считал своими товарищами, старшими товарищами.

— И вас ничего не смущало в их биографии? — Меня смущал их образ жизни, в отношении ко мне меня не смущало ничего абсолютно.

Эти люди, если они ненавидят, а я проходил и это тоже. И нашим уважаемым зрителям, может быть, не стоит знать этого даже. Я проходил и это, когда мне говорили: «Я тебе, сука, почки щас вырву».

До уважительного очень отношения, тепла. — Какая-то реакция от людей из Чечни за роль в «Чистилище» вам прилетала? Позитивная, негативная? — Я, вы знаете, я… Нет, негативной точно нет.

Я, вы знаете, как бы… Тест на возраст, хулу и похвалу приемлю равнодушно.

Я не зависаю абсолютно над этими вещами. Поэтому, чтобы это было… «Хула», запишите себе еще одно слово.

— «Зависаю».

— Угу, и «зависаю», да, спасибо.

(Смеется) Точно, никогда не обращал внимания, «зависаю». — «Мне отвратительна любая агрессия», сказали вы.

— Да, да. Мультик про ракеты, способные долететь до Флориды, вам тоже отвратителен? — Я его не смотрел.

Да, думаю да. Так, что-то вспоминаю. Да.

Я этого не понимаю. Как и надписи «На Берлин», как и надписи «Можем повторить». Что это? Что это вообще? Кто ты такой, кусок говна, что ты хочешь это повторить? Я-то помню еще, как я с дедушкой ходил на праздники, на День Победы.

Когда они тихонечко выпивали, старики. Вот. С одной лишь фразой: «Ну, чтоб не было войны».

Выпивали.

И вдруг ты едешь, сука, с надписью «На Берлин».

«1941-1945. Можем повторить» Ты чего, парень? (Музыкальная заставка) — Чем манит кино? Объясните мне как человеку, у которого нет… — Сказкой, сказкой. Я смотрю: «Батюшки!» По поводу, вот Калоев.

Я смотрю на себя на экране — это персонаж. Тут же я, в этом же гриме, даю интервью — это Нагиев. Тут же, та же борода, все то же — Нагиев.

Там смотрю — персонаж. И прямо «ой!» Это же мистика, это прямо сказка какая-то.

— То есть тем, что это «фабрика грез»? Что вы ее создаете? — Мир иллюзий. Мир искусства, в принципе — мир иллюзий.

Поэтому мне это очень нравится.

И я поддерживаю эту иллюзорность в общении. Я стараюсь не разрывать границу между собой и зрителем.

Не потому что я высокомерный, а потому что я помогаю зрителю сохранять вот это ощущение иллюзии, восприятие себя как актера, как персонажа с экрана. (Музыкальная заставка) — «Голос» — лучшее шоу, которое вам приходилось вести? — Боюсь показаться слишком умным, вот, хотя вряд ли получится.

Я… мне все равно, какое шоу, из тех, которые я вел… Я везде одинаково работал, одинаково выкладывался. Я думаю, что «Голос» — самое праздничное, самое яркое, самое неожиданное — то, наверное, чего не хватает, в результате. Мне нравится антураж, мне нравится тот вкус, с которым все сделано: декорации, свет, праздничность.

Мне очень нравится, что наши западные коллеги не дают нам отклоняться. Это тоже очень важно, потому что на первых порах мы-то не понимали, куда мыло тереть.

И помните, были «Две звезды»? Я единственный, по-моему, кто три года вел эти «Две звезды». С чего, собственно, пошел и этот камбек, о котором говорят большевики. (Оба ухмыляются) Поначалу я в «Голосе» пытался выбегать на сцену, говорить: «Ну как вы не повернулись?! Как вы могли? Посмотрите, у него нет двух пальцев».

И наши говорили: «Это наша ошибка». Я нажимаю. И я нажимаю.

Вышли иностранцы, сказали: «Еще раз ты выбежишь на сцену, мы собираем все это говно и уезжаем». — А иностранцы прямо за кулисами сидят, супервайзеры? — Да, да.

Кино

Мы бы растащили все это вот на эту нашу задушевность, понимаешь? На эту болтологию бесконечную.

Мы держим динамику теперь, я понял, о чем они. Мы держим вот эту динамику, и от этого это «бум-бум-бум» идет.

И, в общем, цифры-то мама не горюй. Есть кола, вот есть кола.

И вы знаете, да, что если в колу не добавить… Наши пытались на каком-то этапе: «Зачем сахара столько сыпать? Два мешка можно не досыпать». Нет, автомат останавливается сразу.

Вот, то, что они делают — это кола.

Ты не можешь… Ты можешь раскрашивать что-то, но, будь любезен, держать ритм, держать формат. Это абсолютно правильно.

Поэтому их шоу идут годами, а у нас это уже на третий сезон ну невозможно смотреть. Когда-то была программа «Большие гонки». Где быки бегают, это шоу! Когда бык на рога поднимает, и все там рискуют.

И вот я засек: из полутора часов программы, двенадцать минут… двенадцать минут самих конкурсов. — А остальное прелюдии? — Все… Прелюдии — это в сексе, а там — пиздабольство просто, бесконечная болтовня о жизни, о том «А песни какие вы пели?», а это, а показывают его еще… Я всегда старался разговаривать динамично, остро, чтобы какая-то фраза могла, смешная, или умная, или глупая, но войти в монтаж.

А вот эти бесконечные беседы, они губят, на мой взгляд, программы. Псевдозадушевность, которая в программах, не всегда нужна. А точнее, почти всегда не нужна.

Важны зрелища, динамика, красота и умность происходящего. Если это не «Что? Где? Когда?» Хотя тоже, тоже. — Все ваши конферанции «Как говорил мой дед…» Там что-то есть действительно от вашего деда? — К сожалению, почти ничего.

Наверное, общее восприятие жизни, чувство юмора — это передалось и от деда в том числе.

Но большинство цитат, это придумано, выстрадано в ночи, украдено, переделано.

Это подготовка.

Мне тексты не пишут, поэтому я, ну, вынужден сам, уж как… (Хмыкает) Что называется, «мы академиев не кончали»: вот как себе представляем штрудель, так и пекем.

Поэтому, вот что вы слышите — это мое все.

— Вы рассказывали, что дико не хотели вести «Голос. Дети». А «Голос.

60+»? (Хмыкает) Если на «Голосе. Дети» я вот лежал под дверью руководства в слезах, умоляя, то «60+»… Ну, были у меня такие большие сомнения, которые к моему счастью и удовольствию просто развеялись очень быстро, потому что настолько настолько умные, интеллигентные люди, у которых за плечами жизнь, большое образование, большой опыт, абсолютно отсутствует пафос, абсолютно отсутствует.

На каких-то вещах я… Какими-то вещами я любовался.

Например, стоит дядька. Семьдесят один год, прямой, красивый, просто, спортивный.

Рядом жена, двадцать девять лет, и ребенку год. И можно обсуждать, там, правильно, неправильно, но я стоял и думаю: «Что ты колешь, гад? Я хочу… Колите мне то же самое».

А есть вещи, когда человек говорит: «Это хлеб. Я напек сам хлеб.

Это очень полезно. Вот это хлеб для здоровья.

Это вот яйца. И вот это — настойка для здоровья.

Это про…» С бородой, все это, седой, старый, без зубов: (шепелявым голосом) «А это вот настойка. Она прямо так хорошо для здоровья!» «А вам сколько лет?» «О-о-ой! Мне уже пятьдесят шесть». Думаешь: «Ты сам-то понимаешь, что ты себя губишь?» — Смутило ли вас, что программа «Голос.

60» появилась одновременно с пенсионной реформой? Одновременно с тем, как все госмедиа должны объянять людям, что старость не порок, живите, работайте и бла-бла-бла. — Да, перед съемкой пришли руководители проекта: (неразборчиво) «"60+" ведь придумали еще полтора года назад. И это вот вынашивали, пробивали и писали.

Никакой параллели с пенсионной реформой нет». Вот здесь я вам совершенно честно и официально заявляю — вот это чистое совпадение. Вот просто чистое совпадение.

И больше скажу: ни одного раза я не позволил себе прове… И это даже была рекомендация руководства. Никакой параллели не проводить.

Это шоу, которое призвано развлекать и нести какой-то положительный заряд без всякой примеси политики. — Как вы относитесь к пенсионной реформе? Очень разное, такое двоякое у меня восприятие. С одной стороны, ведь такой пенсионный возраст, который принят у нас в стране, он практически во всех цивилизованных странах.

Выхода просто нет.

Нас становится так много, что ну просто не прокормить уже. И наверное выхода нет.

Это с точки зрения государственности я понимаю, что, ну, вот просто нет выхода. С точки зрения человеческой, если бы у моей бабушки был пенсионный возраст… Сколько там, 63? Поправьте меня, или 60? — Уже 60, да. — Уже 60, да.

Телевидение

Если бы вот 60 был, я бы не ел бы бабушкины пирожки, я бы не ходил с ней за ручку за малинкой, когда она в Сестрорецке стояла, собирала вот эту малинку и мне маленькому давала. Я бы это пропустил. Дед, если бы он до 67 работал, он бы не научил меня кататься на велосипеде.

Вот эти вещи мы бы… Я бы промахнул в своей жизни. С величайшим для себя сожалением, поэтому, с точки зрения человека, мне просто… ужасно неприятно констатировать, что теперь это будет… это будет так. Опять-таки, говоря о государственности.

Ведь за границей человек работает, достойно живет благодаря очень приличной зарплате и потом очень достойно выходит на пенсию, и имеет возможность, да, об этом уже говорено-переговорено, и жить, и путешествовать, и разводить гортензии, да, в собственном садике. Еще одно слово вам в копилку. — Не, гортензии норм.

Биология. — У нас, когда ты тянешь эту лямку всю жизнь проклятую, а потом выходишь, и твоя зарплата 13 тысяч… Хотя некоторые в последнем обращении сказали 14.

Похоже, что все-таки 13 с чем-то. 13 тысяч. Это в долларах, меня поправьте, это… — Меньше двухсот.

— Чуть больше двухсот. Это немного стыдные суммы, которые даже неприлично произносить просто.

Поэтому принятие этого… возрастного… возрастных рамок… Здесь это… Такая тяжелая история, тяжелая. (Музыкальная заставка) — В «Окнах» была сцена, где… Там всем более-менее раздавали пиздюлей… — В одной из них дали вам. — Угу.

— Кто это придумал и приходилось ли вас на это уговаривать? — Комиссаров. Вот это вот… — Депутат Госдумы! — Алкоголизм на детские фантазии лег… И все здесь срослось, он родил эти «Окна».

Ну, собственно, с «Окон» все и началось. Все эти драки. И когда закрыли «Окна»… Я набрал кредитов тогда.

Очень хотелось в Москве жить.

Ну впереди же еще год, поэтому я так подрассчитал примерно, сколько я получу за год. Взял там какие-то долги.

И программу закрыли.

Вот это был шок.

Но к вечеру мне сразу позвонили с Первого канала, сказали: «Добрый день. Вас вызывает… Если у вас есть возможность, вы могли бы приехать к Константину Львовичу Эрнсту?» Я говорю: (заикаясь) «Сейчас я посмотрю, когда я могу».

Мне сказали: «Вы можете сегодня в 16:00». Я приехал.

То есть, еще практически я не знал и никто не знал о закрытии окон. Он это узнал, и через час мне позвонили.

Вот я вошел к нему, и он мне сказал, мы никогда не встречались: «Вы очень талантливый человек.

Вы очень талантливый человек.

И вы последние три года хорошо поработали и создали устойчивый образ гоблина». — Гоблина? — Да. «Добро пожаловать на борт».

Вот, и меня взяли на Первый канал. — В той серии, когда по вам прикладывались, это же постанова была? — Это была постанова, конечно, и репетировали. И под кроватью была спрятана ампула с кровью.

И когда мне замочили в грудь, и я на эту кровать упал — ампула закатилась. И меня уже вытаскивают, как репетировали, каскадеры.

А я ее найти все не могу. И вот в последний момент, когда меня тащат, я ее нахожу, и — успеваю пихнуть в рот.

И кровь. — Если вы наткнетесь на это сейчас, вы скорее хохочете?.. — Это сейчас идет, это сейчас идет.

Я стараюсь… Мне неловко это смотреть, но это идет, конечно. — «Окна»-то идут.

— Как страшно включить. — «Канал 2» написано. Я не… Но я натыкался.

Я — нет.

Я и тогда это не смотрел. (Музыкальная заставка) — В 2014 году завершался «Голос». — Да.

— И было две сцены. Во-первых, я видел, как вы говорите: «Я с вами прощаюсь». — «Я с вами прощаюсь».

— Да, да. — «Прощаюсь».

— Да. — И я в общем зафиксировал, что это значит, что «в следующем меня не будет году».

И в этот же момент Константин Эрнст, который говорил, то что: — «Жюри заканчивает, у вас дембель».

Дудь

— Я аж прослезился. — «Жилин и Нагиев — ваша служба продолжается».

— Да.

— Че-то я не понял, как одно с другим сочетается? — Что тогда значило ваше «прощаюсь»? — Я попрощался… Я не помню… Франшиза была куплена, по-моему, на один или два раза. Я не помню, какой это был по счету, первый или второй.

И я попрощался так, как я себе это представлял, как я себе это написал.

Я поблагодарил каждого за вот это время, которое мы провели вместе. Мое отношение ко многим членам жюри изменилось, где-то в лучшую сторону, где-то выровнялось, где-то вопросы возникли.

Но я попрощался в конце совершенно искренне, я даже прослезился. И тут на сцену выполз Константин Львович и сказал, что: «Ты-то куда? У тебя особый наряд на все 15 суток, поэтому ты — назад в ряд».

— А то есть вы серьезно рассчитывали, что можете не продолжить? — Я работаю, я служу на Первом канале. Там рассчитывать на то, что ты продолжишь завтра, бессмысленно абсолютно, поэтому я просто делаю с одинаковым усердием — это не значит, что… далеко не всегда одинаковый выхлоп. Что в первом сезоне, что в девятом буду делать.

Дальше уже как они там решат. Я могу сказать, что с годами то, что я приобрел для себя — я не боюсь, что меня турнут. У меня ушло это состояние страха.

Десять лет назад, пятнадцать лет назад я держался и переживал, сейчас я, в общем, спокоен. Не потому что у меня где-то что-то накоплено. Я просто стараюсь быть спокойным.

В конце концов, я думаю, если что, создать YouTube-канал и брать интервью… у популярных хороших людей, рэперов… ну и вообще, у говна какого-нибудь, да. — А когда этот страх ушел? Что-то произошло? — Был поворот тумблера? — Нет, я думаю… Я думаю, это тот щелчок, о котором когда-то мне говорила Татьяна Григорьевна Васильева, когда мы снимались в «Прапорщике Задове». Мне посчастливилось, в последний год я снимался с ней, с Любой Полищук и с Люсей Гурченко, так мне было позволено ее называть.

И вот в этих беседах в редкие наши обеды поедания кинокорма из этих корыт мы разговаривали, и Таня сказала о том, что после сорока пяти щелчок происходит, и мозг начинает в геометрической прогрессии набираться ума.

«До этого, — говорит, — не верь — это все фигня. До этого это никакой не возраст для мудрости. Вот дальше пошел».

Может быть, этот щелчок произошел. Я актер.

Я могу уйти в театр, я могу делать антрепризы. Я могу ничего не делать.

— Вы вели прямой эфир «Голоса» через несколько часов, минут после того, как узнали о том, что умерла мама. — Да. — Как это возможно? — Это ужасно.

Я приземлился, я прилетел на «Голос», съемки в два часа дня. Прогон в два часа дня. Дальше перерыв часовой, и мы выходим на прямой эфир.

Вот в два часа я должен войти на прогон. Я приземлился, мне брат позвонил: «Дим, все, мама умерла».

Вот, и я выхожу на прогон. Вот в этом состоянии. Потом, как вы понимаете, час перерыв — это еще хуже, когда ты один сидишь в вагоне.

И варишь… гоняешь… мысли. И выходишь потом на прямой эфир. Тяжелая история.

Это к разговору о нашей с вами профессии, что, да? Зрителю все равно, да и ни к чему знать, че у тебя там.

Ты должен это сделать. Когда-то я, когда-то я… очень противоречиво относился к информации — как и все, как и все обыватели — противоречиво относился к информации о том, что Шварцнеггер не полетел на похороны папы.

«Да как ты мог?», «Это же папа». Вот я был близок к этому, близок к этому.

В общем-то. — Расскажите об одной штуке — можно не об одной, а можно об одной — которой вас научила мама. — Мама? Мама вообще мудрый человек.

Если с папой мы сейчас, в общем, в теплых отношениях… После смерти мамы мы, естественно, стали с братом папе названивать каждый день: «Ну, как ты?» Он сказал: «Вы че, теперь мне что ли надоедать будете все время?» То с мамой, конечно, были вот эти вот задушевные… Она вообще очень умный человек.

Я помню историю, когда мы с мамой шли — я ее встретил у метро, я уже был взрослый, мне было лет семнадцать — и мы шли от метро, она преподавала в Академии связи. Мы шли, разговаривали, и она спросила: «Как у тебя с Олей?» Я говорю: «Ой, замечательно, мам. Столько всего нового, необычного.

Я вообще такое удовольствие получаю».

Она остановилась и сказала: «Димочка.

Ты должен жить так, чтобы сначала хорошо было ей. А потом, если останется время, чтобы хорошо было тебе».

И вот я это запомнил навсегда. До сих пор я пытаюсь… Естественно, иногда возраст накладывает свой отпечаток.

Так иногда хочется зевнуть, пукнуть и заснуть, но нет, вспоминаю слова мамы. Я пытаюсь из оставшихся сил делать хорошо ей. (Музыкальная заставка) — Вы были на «Прожарке», первой, после которой не запустилось это шоу.

— Да. — Во-первых… — Сняли тут же.

Юрий_дудь

Первое было со Шнуровым. — Показали просто второе? — Ну, да-да.

— Как вам? — Мне понравилось. — Вы мучились или кайфовали? Я не понял по вашему выражению лица. — Вот раз вы не поняли, значит, это где-то близко так и было, я не мог понять.

Потом я бы, наверное, вошел в колею, если бы это было несколько раз, но мне предложили ее вести дальше.

Там что-то с ведущим не срослось.

Меня вызвали, сказали, что «будешь вести».

А потом Константин Львович решил лавочку прикрыть в принципе. — Я так понимаю, что количество возмущенных смутило? — Не-не-не. Количество шуток, которые в «Прожарке» могут быть на Первом канале — оно ограничено.

Они не могут быть очень жесткие, а они должны быть, и я настаивал, чтобы они были жесткие. И когда мне прислали шутки обо мне, я не вычеркнул ничего. Я считаю, что если ты соглашаешься на этот режим, то надо мочить прямо.

— А, их заранее присылали? — Прислали «А вот как тебе? Не слишком ли?» Не все, но вот некоторые. С Ларисой Гузеевой потому что, ну, они такие, тонкие. — Да.

Вот после той самой прожарки у меня возник вопрос: а вы с Гузеевой были парой когда-то? — Ну, она-то была мегазвездой, супер просто звездой. Это был вот взлет после «Романа» этого, как его? — «Жестокого»? — «Жестокий романс».

А я был студентом, совсем студентом. Чуть ли не второкурсником.

И вдруг институт… Мы сидели, как всегда, на ступеньках перед нашей аудиторией.

Что-то там курили, ели какие-то сухарики. И вдруг загудел институт: «Гузеева! Гузеева!» И вот она пришла. Она училась несколькими курсами ранее у моего же педагога.

И вот она поднималась, какой-то небесной совершенно красоты, небесной. С каким-то модным американским режиссером русского происхождения.

И мы: «Здравствуйте!» И она: «Да, вот здесь я училась».

Лариса, она всегда, она большой позер по жизни: «Да, я здесь училась, моя альма-матер». И вот я вечером иду домой по Невскому проспекту к Маяковской. И она идет.

И Невский так и останавливается немножко. И она… И я иду… И она идет… И я, проходя, говорю: «Добрый вечер». И она такая: «О-о, петровец».

Мы учились у Владимировича. «Петровец! Пошли с нами!» Это вызвало очень неприятные ощущения у этого режиссера, видимо, ее любовника.

Я говорю: «А куда?» Она: «В Дом журналистов». Попасть в Дом журналистов — это еще круче, чем попасть в Дом актера. Там ресторан, понимаешь.

И вот я плетусь. И дернул меня черт напиться там. Вот, а Лариса в принципе это любила, и она: «Димочка, смотри, я колготки зацепила».

Я говорю: «Так давай их, блядь, снимем». Посреди ресторана.

И потом что-то понеслась, меня выкинули оттуда. И как-то пошло-поехало. — Ну вы были парой в итоге? — Ну, это… Всплеск.

(Музыкальная заставка) — Последняя тема. — Какой у вас уродливый телефон. — Почему красный? Что там написано? — Там написано «Punk under my skin».

— Господи, вы же взрослый дядька, Юрий Александрович.

— Лучшие цитаты ВКонтакте.

— Как переводится? — Серьезно, надо перевести? «Панк под моей кожей». — «Панк?..» — «…под моей кожей».

Это, кстати, мерч питерского бара, вашего родного города, улица Рубинштейна. — Если почитать то, что вы говорите про происходящее вокруг, в нашей с вами родной стране… — Где почитать? — В ваших интервью. — А, в моих интервью? — …то складывается впечатление, что вы далеко не всем довольны.

— И наверное, это впечатление, как я ни пытался его скрывать и вуалировать, наверное, оно небезосновательное. Вы знаете, я патриот по своей природе. Я благодарен… И люблю то место, в котором я нахожусь.

Я родился здесь. Мои все предки откуда-то оттуда, из Ирана. Из Германии бабка.

Но мы вот здесь родились, и я за это очень благодарен, и очень люблю свою родину. Есть вещи, которые от этого… Чем больше человек любит, от этого, наверное, больше вопросов сегодняшний день в нем ставит. От этого больше негодования и недоумения, как минимум.

Как минимум. Давайте вернемся к тому моменту, когда я вам говорил, что мне отвратительно все, что связано с агрессией.

Поэтому я стараюсь обходить эти слова: «я ненавижу», «я не хочу», «я бы уничтожил». Негодование, вот так, остановимся на этом.

— Есть вещи, которые вызывают у меня вопросы и негодование. — Какие? — Я считаю, что мы цивилизованной страной, цивилизованной страной должны стать и, несмотря на послужной список — если он, конечно, есть — на заслуги — если они, конечно, есть… Нельзя баллотироваться… туда или не туда… сколько захочешь раз, нельзя этого делать. Какой бы ты ни был человек, ты человек, подверженный соблазнам, искушениям.

и какой бы хороший ты ни был, со временем ты обрастаешь связями, кумовством, дружничеством, что претит правильному руководству и полету мысли и фантазии. Нельзя этого делать. Есть… Написано, и у нас это, кажется, было, да? Написанный срок — сколько раз ты можешь входить во власть.

Хотя, как выясняется, добавляется одно слово «подряд», и смысл меняется абсолютно. Вот я не считаю, что нужно входить во власть столько, сколько тебе заблагорассудится, какой бы ты хороший ни был.

Ну и ряд вопросов, которые у меня, в общем, тлеют в голове. Это не значит, что я пойду на баррикады — я, видимо, не поддерживаю и тех, кто с той стороны. Мне почему-то кажется, что они испытывают какие-то личные, тоже, амбиции.

Ну вот, я вам объяснил. — Ваша цитата, которая в холод меня повергла немного.

— В моих вспотевших подмышках, это вы сейчас меня хлестнули просто! — «Мы медленно, но верно движемся в сторону Кореи». (Удивленный вдох) — Это я сказал? — Юрий Саныч, вы сами тонете, и меня пытаетесь в этот омут затащить.

— Это… Чего не скажешь в шутейном разговоре, а? Я пошутил, вы посмеялись. Наверняка я что-то перепутал в этой цитате. Хотя тенденции наметились.

Давайте будем честными, тенденции наметились.

Если вы откроете сейчас новостные какие-то сайты, там написаны такие заголовки, что вот просто хочется смеяться.

«Наш лидер загнал под лавку Америку». Зачем вы это пишете?! Зачем вы это пишете, а? Как бы чтобы что?.. Для чего? Куда кого загнал? И для чего загонять-то, а? Вот эти вещи… Как бы… Ну, я не совсем понимаю, мягко говоря.

— Я слышал, что вы еще в 90-е с Путиным пересекались… — Где и по какому?..

— Не просто пересекался. Я имел удовольствие трудиться вместе. Я возглавял штаб… Я тогда был самый популярный ди-джей.

Я четыре года получал приз «Человек года» в Петербурге.

И вдруг стал самым популярным радио ди-джеем России.

И меня вот… Конъюнктура… Меня дернули на перевыборы Собчака, Анатолия Саныча. И я как бы возглавлял, можно сказать — ну, так мне сказали, конечно, ничего я не возглавлял там, кроме своего горшка, но сказано было так — штаб молодежного движения по перевыборам Собчака.

И вот мы ездили по городам и весям, агитируя. В общем, делали неплохие вещи.

Раздавали какие-то там — тогда жрать было нечего — пайки, подарки там, ветеранам какую-то гречу. И вот этот ПАЗик, на котором мы тряслись. Реально ПАЗик — новый, чистый, хороший.

Но это не был «мерседес» какой-то с затемненными стеклами, нет, это был обычный ПАЗик совершенно. — И не «икарус» даже? — Даже не «икарус», просто вот ПАЗик небольшой.

А я вообще Собчака видел даже часто на улице. Просто в машине. Не в «девятке», конечно, но просто в машине.

(Изображает храп) Дремлющим, я его видел несколько раз просто так, и он пользовался этим.

То есть, тогда еще не было этих сумасшедших кортежей. И вот он сидел в ПАЗике на первом сидении, о чем-то думал, я сидел сзади. Не могу сказать, что это всегда случайно происходило, нет, это была запланированная акция.

Мне казалось, что так лучше сидеть.

В данной ситуации.

Он сидел, я сидел, смотря ему в седой затылок, сзади сидел Владимир Владимирович. И Владимир Владимирович периодчески меня спрашивал: «Дим, вам хватило гречки, тушенки, сахара?» Я односложно отвечал: «Да-да, спасибо».

Дебил. «Да-да» отвечал.

Не развернуто, а «да-да». Что это за разговор? Ну… Знал бы, где упадешь, соломки бы подстелил. Вот.

— Что бы вы делали? Подробно бы рассказывали? — Конечно! — Лезли бы в дружбу? — Конечно, разворачивался бы. Ну я шучу, наверное. Шучу.

Мне никогда было несвойственно и никак я не мог научиться дружить, с кем надо. Но вы мне приятны, Юрий Александрович.

— Мамочки мои. — Когда вы последний раз пересекались с Путиным? — Было ли это уже после того, как он президентом стал? — Мне какие-то приветы передавали. Вот… Недавно я вот в Кремле пересекся с ним, на юбилее КВНа.

Дополнительные материалы

Хештеги:
Поделиться или сохранить к себе:
Моя Мотивация